— Приходится полагаться только на то, что у меня есть.

— Вистан поднял взгляд, когда я вплыл в комнату. Так мы поступаем каждый день. Я даю ему передохнуть от бессменной вахты.

— Все в порядке? — спрашивает он, кивком поприветствовав мое обтекаемое металлическое кресло.

— Я-то в порядке. Ты читал ему вслух?

— Сказка на ночь.

— О том, чем люди занимаются по ночам?

— Он смеется и выключает информационный планшет.

— Мальчику не важно, что именно я читаю.

— А если важно?

— Все равно это познавательно.

— Иди отдохни, — говорю ему я. — Тебе надо поспать.

— Вистан кивает и покидает комнату. Но после него остается аромат его последней папиросы.

— Я заставляю свое кресло остановиться возле кровати Заэля. Его кожа бледна, а веки темные и запавшие. Он уже давно не приходит в себя.

— Заэль, — начинаю я. — Заэлъ, это я, Рейвенор. Просто решил тебя проведать. Ты как?

— Ответа нет. Нет даже легчайшего признака, что он почувствовал меня. Я разговариваю с ним каждый день уже очень давно.

— На тот случай, если ты вдруг слышишь, я расскажу тебе о том, как идут наши дела. Мы победили. На Юстисе Майорис мы победили. Сражение было тяжелым, и нам пришлось заплатить высокую цену, но мы справились. Всему ви ной, Заэль, оказался мой старый враг, Зигмунд Молох. Я уже дважды хоронил его собственными руками. Но у него есть дурная привычка воскресать. В тот раз он притворялся лор дом-губернатором субсектора и пытался воспользоваться тайной географией Петрополиса, чтобы возродить один древний язык.

— Я представляю себе, как Заэль смеется, и смущаюсь. Пытаясь пересказать случившееся, я понимаю, насколько странная получается история.

— Энунция, Заэль. Древнейший язык, дарующий говорящему на нем могущество творца, власть над Словом, способным созидать и уничтожать. Он годами пестовал свои планы. Город был только механизмом, который Молох собирался активировать. По мы остановили его. И это хорошо. Тысячи людей погибли, но зато уцелели миллиарды. Мы не позволили ему превратиться в бога.